Вторник, 21.01.2020, 15:14
Приветствую Вас Гость | RSS

Одни живут - чтобы играть.
Мы играем - чтобы понять, как выживали другие.


Главная | Форум | Регистрация | Вход
 
[ Новые сообщения · Личный состав · Боевой устав · Поиск · RSS ]
  • Страница 1 из 7
  • 1
  • 2
  • 3
  • 6
  • 7
  • »
Модератор форума: scalp  
Форум » Исторический клуб » Вторая Мировая война » Готическая история Войны (высказываю личное мнение без ссылок на Истину и Афторитеты)
Готическая история Войны
HothДата: Среда, 22.09.2010, 09:15 | Сообщение # 1

Corporal

Сержантский состав
Сообщений: 275

Репутация: 7
Замечания: 40%
В строю с 17.07.2010
Статус: Offline
Готическая история войны не для любителей Истины.

Можете считать это художественным вымыслом.

Знакомый "красный следопыт" вернувшись из Ленинградсткой области, где идентифицировал и хоронил останки погибших в ВОВ посетовал, что работа затруднена из-за действий властей в 60-е. На фотографиях четко видны старые следы бульдозера перепахивавшего следы боев, а также разрушенный остов упавшего самолета. Сильно удивившись я начал наводить справки и обнаружил косвенные свидетельства, что в конце 50-х - начале 60-х местные органы власти получали ЦУ заравнивать братские могилы, "подчищать" следы боев, вывозить либо уничтожать подбитую технику. Распросы знакомых показали, что в 50-х школьникам объясняли, что к войне наша армия была готова, что нападение не было внезапным, что гитлеровцы получили по зубам в первый же день войны, что вторая половина 1941 года - время стратегического поражения фашистов, а потери в 1941-42гг. хотя и были выше немецких, но в 1943 сравнялись, в 1944-45 немцы теряли больше и в целом СССР потеряла меньше военнослужащих чем Германия. Это произошло из-за превосходства нашей армии как в технике-вооружении, так и в умении бойцов-офицеров, а также высшего комсостава воевать.

Почему с 60-х годов началось переписывание нашей истории?
Кому нужны Знающие Истину, но не умеющие думать?
Зачем нужна вера в Авторитеты?

Буду публиковать в этой ветке попадающиеся материалы из инета, открывающие Войну с непривычной для нынешних поколений "граждан РФ" стороны. Сначала выдержки, а сами докуметы не в виде ссылки, а в прикрепленном тексте формата РТФ.

С Уважением.


Гейм-дизайнер и сценарист игры Милитаризм-II:Полководец,
Верховный Главный Командующий Клуба Полководцев.
 
HothДата: Среда, 22.09.2010, 09:21 | Сообщение # 2

Corporal

Сержантский состав
Сообщений: 275

Репутация: 7
Замечания: 40%
В строю с 17.07.2010
Статус: Offline
Личное мнение немецкого ветерана ВОВ.

Ефрейтор 111пд:
"Но если бои были тяжёлыми и мы отступали, то закапывали убитых кое-как. В обычных воронках из-под снарядов, завернув в плащ-накидки или брезент. В такой яме за один раз хоронили столько человек, сколько погибло в этом бою и могло в неё поместиться. Ну, а если бежали - то вообще было не до убитых... Мы старались добыть русский автомат ППШ... Мне под Севастополем выдали снайперскую русскую винтовку Симонова... Вообще русское оружие ценилось... Однозначно русская артиллерия намного превосходила немецкую... Обычно русские штурмовики делали три захода... было очень много бессмысленной муштры... Слишком много бессмысленной муштры... в 44-м году стали приходить солдаты, которые даже стрелять толком не умели... Хуже стала и подготовка офицеров. Они уже ничего кроме обороны не знали и кроме как правильно копать окопы ничего не умели... за глаза СС иногда называли "покойниками"... В вермахте всегда была большая дистанция между солдатом и офицером... Ещё большей эта дистанция была между нами и высшим командованием. Мы для них были просто пушечным мясом... организовать штурмовую атаку нашего полка... планируемые потери могут достигнуть тысячи человек убитыми и ранеными, и это почти 50% численного состава полка... - Хорошо! Готовьтесь к атаке. Фюрер требует от нас решительных действий во имя Германии. И эта тысяча солдат погибнет за фюрера и Фатерлянд!... То есть шансов уцелеть в этой атаке у меня почти не было... в той атаке полк потерял девятьсот человек убитыми и ранеными, но станцию так и не взял... проиграли войну, а теперь пишут мемуары о том, как здорово воевали и как славно побеждали... Когда я прочитал мемуары какого-то генерала-болтуна, который рассказывал о том, что с Херсонеса мы уходили в полном порядке и дисциплине и что из Севастополя были эвакуированы почти все части 17-й армии, мне хотелось смеяться... Вся моя дивизия легла в Севастополе. Это факт!... большинство барж было наполовину забито мертвецами..."
Взято с сайта Великая оболганная война.


Гейм-дизайнер и сценарист игры Милитаризм-II:Полководец,
Верховный Главный Командующий Клуба Полководцев.
 
HothДата: Среда, 22.09.2010, 09:27 | Сообщение # 3

Corporal

Сержантский состав
Сообщений: 275

Репутация: 7
Замечания: 40%
В строю с 17.07.2010
Статус: Offline
Полный текст.
Воспоминания немецкого ефрейтора
Автор Гельмут Клаусман

Боевой путь

Я начал служить в июне 41-го года. Но я тогда был не совсем военным. Мы назывались вспомогательной частью, и до ноября я, будучи шофёром, ездил в треугольнике Вязьма - Гжатск - Орша. В нашем подразделении были немцы и русские перебежчики. Они работали грузчиками. Мы возили боеприпасы, продовольствие.

Вообще перебежчики были с обеих сторон и на протяжении всей войны. К нам перебегали русские солдаты и после Курска. И наши солдаты к русским перебегали. Помню, под Таганрогом два солдата стояли в карауле и ушли к русским, а через несколько дней мы услышали их обращение по радиоустановке с призывом сдаваться. Я думаю, что обычно перебежчиками были солдаты, которые просто хотели остаться в живых. Перебегали чаще перед большими боями, когда риск погибнуть в атаке пересиливал чувство страха перед противником. Мало кто перебегал по убеждениям и к нам, и от нас. Это была такая попытка выжить в этой огромной бойне. Надеялись, что после до-просов и проверок тебя отправят куда-нибудь в тыл, подальше от фронта. А там уж жизнь как-нибудь образуется.

Потом меня отправили в учебный гарнизон под Магдебург в унтер-офицерскую школу и после неё весной 42-го года я попал служить в 111-ю пехотную дивизию под Таганрог. Я был небольшим командиром. Большой военной карьеры не сделал. В русской армии моему званию соответствовало звание сержанта. Мы сдерживали наступление на Ростов. Потом нас перекинули на Северный Кавказ, позже я был ранен и после ранения на самолёте меня перебросили в Севастополь. И там нашу дивизию практически полностью уничтожили. В 43-м году под Таганрогом я получил ранение. Меня отправили лечиться в Германию, и через пять месяцев я вернулся обратно в свою роту. В немецкой армии была традиция - раненых возвращать в своё подразделение и почти до самого конца войны это было так. Всю войну я отвоевал в одной дивизии. Думаю, это был один из главных секретов стойкости немецких частей. Мы в роте жили как одна семья. Все были на виду друг у друга, все хорошо друг друга знали и могли доверять друг другу, надеяться друг на друга.

Раз в год солдату полагался отпуск, но после осени 43-го года всё это стало фикцией. И покинуть своё подразделение можно было только по ранению или в гробу.

Убитых хоронили по-разному. Если было время и возможность, то каждому полагалась отдельная могила и простой гроб. Но если бои были тяжёлыми и мы отступали, то закапывали убитых кое-как. В обычных воронках из-под снарядов, завернув в плащ-накидки или брезент. В такой яме за один раз хоронили столько человек, сколько погибло в этом бою и могло в неё поместиться. Ну, а если бежали - то вообще было не до убитых.

Наша дивизия входила в 29-й армейский корпус и вместе с 16-й (кажется!) моторизованной дивизией составляла армейскую группу «Рекнаге». Все мы входили в состав группы армий «Южная Украина».

Как мы видели причины войны. Немецкая пропаганда

В начале войны главным тезисом пропаганды, которой мы верили, был тезис о том, что Россия готовилась нарушить договор и напасть на Германию первой. Но мы просто оказались быстрее. В это многие тогда верили и гордились, что опередили Сталина. Были специальные газеты фронтовые, в которых очень много об этом писали. Мы читали их, слушали офицеров и верили в это.

Но потом, когда мы оказались в глубине России и увидели, что военной победы нет и что мы увязли в этой войне, возникло разочарование. К тому же мы уже много знали о Красной Армии, было очень много пленных и мы знали, что русские сами боялись нашего нападения и не хотели давать повод для войны. Тогда пропаганда стала говорить, что теперь мы уже не можем отступить, иначе русские на наших плечах ворвутся в Рейх. И мы должны сражаться здесь, чтобы обеспечить условия для достойного Германии мира. Многие ждали, что летом 42-го Сталин и Гитлер заключат мир. Это было наивно, но мы в это верили. Верили, что Сталин помирится с Гитлером, и они вместе начнут воевать против Англии и США. Это было наивно, но солдатам хотелось верить.

Каких-то жёстких требований по пропаганде не было. Никто не заставлял читать книги и брошюры. Я так до сих пор и не прочитал «Майн камф». Но следили за моральным состоянием строго. Не разрешалось вести «пораженческих разговоров» и писать «пораженческих писем». За этим следил специальный «офицер по пропаганде». Они появились в войсках сразу после Сталинграда. Мы между собой шутили и называли их «комиссарами». Но с каждым месяцем всё становилось жёстче. Однажды в нашей дивизии расстреляли солдата, написавшего домой «пораженческое письмо», в котором ругал Гитлера. А уже после войны я узнал, что за годы войны за такие письма было расстреляно несколько тысяч солдат и офицеров! Одного нашего офицера разжаловали в рядовые за «пораженческие разговоры». Особенно боялись членов НСДАП. Их считали стукачами, потому что они были очень фанатично настроены и всегда могли подать на тебя рапорт по команде. Их было не очень много, но им почти всегда не доверяли.

Отношение к местному населению, к русским, белорусам, было сдержанное и недоверчивое, но без ненависти. Нам говорили, что мы должны разгромить Сталина, что наш враг это большевизм. Но в общем отношение к местному населению было бы правильным назвать «колониальным». Мы на них смотрели в 41-м, как на будущую рабочую силу, а на захваченные районы, как на территории, которые станут нашими колониями.

К украинцам относились лучше, потому что украинцы встретили нас очень радушно. Почти как освободителей. Украинские девушки легко заводили романы с немцами. В Белоруссии и России это было редкостью.

На обычном человеческом уровне были и контакты. На Северном Кавказе я дружил с азербайджанцами, которые служили у нас вспомогательными добровольцами (хиви). Кроме них в дивизии служили черкесы и грузины. Они часто готовили шашлыки и другие блюда кавказской кухни. Я до сих пор эту кухню очень люблю. Сначала их брали мало. Но после Сталинграда их с каждым годом становилось всё больше. И к 44-му году они были отдельным большим вспомогательным подразделением в полку, но командовал ими немецкий офицер. Мы за глаза их звали «Шварце» - чёрные.

Нам объясняли, что относиться к ним надо, как боевым товарищам, что это наши помощники. Но определённое недоверие к ним, конечно, сохранялось. Их использовали только как обеспечивающих солдат. Они были вооружены и экипированы хуже.

Иногда я общался и с местными людьми. Ходил к некоторым в гости. Обычно к тем, кто сотрудничал с нами или работал у нас.

Партизан я не видел. Много слышал о них, но там, где я служил, их не было. На Смоленщине до ноября 41-го партизан почти не было. А на Северном Кавказе я вообще о них не слышал. Там степи - места для партизан гиблые. Мы от них не страдали.

К концу войны отношение к местному населению стало безразличным. Его словно бы не было. Мы его не замечали. Нам было не до них. Мы приходили, занимали позицию. В лучшем случае командир мог сказать местным жителям, чтобы они убирались подальше, потому что здесь будет бой. Нам было уже не до них. Мы знали, что отступаем. Что всё это уже не наше. Никто о них не думал...

Об оружии

Главным оружием роты были пулемёты. Их в роте было 4 штуки.* Это было очень мощное и скорострельное оружие. Нас они очень выручали. Основным оружием пехотинца был карабин. Его уважали больше, чем автомат. Его называли «невеста солдата». Он был дальнобойным и хорошо пробивал защиту. Автомат был хорош только в ближнем бою. В роте было примерно 15-20 автоматов. Мы старались добыть русский автомат ППШ. Его называли «маленький пулемёт». В диске было, кажется, 72 патрона, и при хорошем уходе это было очень грозное оружие. Ещё были гранаты и маленькие миномёты.

Ещё были снайперские винтовки. Но не везде. Мне под Севастополем выдали снайперскую русскую винтовку Симонова. Это было очень точное и мощное оружие. Вообще русское оружие ценилось за простоту и надёжность. Но оно было очень плохо защищено от коррозии и ржавчины. Наше оружие было лучше обработано.

Однозначно русская артиллерия намного превосходила немецкую. Русские части всегда имели хорошее артиллерийское прикрытие. Все русские атаки шли под мощным артиллерийским огнём. Русские очень умело маневрировали огнём, умели его мастерски сосредоточивать. Отлично маскировали артиллерию. Танкисты часто жаловались, что русскую пушку увидишь только тогда, когда она уже по тебе выстрелила. Вообще, надо было раз побывать под русским артобстрелом, чтобы понять, что такое русская артиллерия. Конечно, очень мощным оружием был «шталин орган» - реактивные установки. Особенно, когда русские использовали снаряды с зажигательной смесью. Они выжигали до пепла целые гектары.

О русских танках. Нам много говорили о Т-34. Что это очень мощный и хорошо вооружённый танк. Я впервые увидел Т-34 под Таганрогом. Двух моих товарищей назначили в передовой дозорный окоп. Сначала назначили меня с одним из них, но его друг попросился вместо меня пойти с ним. Командир разрешил. А днём перед нашими позициями вышло два русских танка Т-34. Сначала они обстреливали нас из пушек, а потом, видимо, заметив передовой окоп, пошли на него, и там один танк просто несколько раз развернулся на нём и закопал дозорных заживо. Потом танки уехали.

Мне повезло, что русские танки я почти не встречал. На нашем участке фронта их было мало. А вообще у нас, пехотинцев, всегда была танкобоязнь перед русскими танками. Это понятно. Ведь мы перед бронированными чудовищами были почти всегда безоружны. И если не было артиллерии сзади, то танки делали с нами, что хотели.

О штурмовиках. Мы их называли «Русише штука». В начале войны мы их видели мало. Но уже к 43-му году они стали сильно нам досаждать. Это было очень опасное оружие. Особенно для пехоты. Они летали прямо над головами и из своих пушек поливали нас огнём. Обычно русские штурмовики делали три захода. Сначала они бросали бомбы по позициям артиллерии, зениток или блиндажам. Потом пускали реактивные снаряды, а третьим заходом они разворачивались вдоль траншей и из пушек убивали в них всё живое. Снаряд, взрывавшийся в траншее, имел силу осколочной гранаты и давал очень много осколков. Особенно угнетало то, что сбить русский штурмовик из стрелкового оружия было почти невозможно, хотя летал он очень низко.

О ночных бомбардировщиках По-2 я слышал. Но сам лично с ними не сталкивался. Они летали по ночам и очень метко кидали маленькие бомбы и гранаты. Но это было скорее психологическое оружие, чем эффективное боевое.

Но вообще авиация у русских была, на мой взгляд, достаточно слабой почти до самого конца 1943 года. Кроме штурмовиков, о которых я уже говорил, мы почти не видели русских самолётов. Бомбили русские мало и неточно. И в тылу мы себя чувствовали совершенно спокойно.

Учёба

В начале войны учили солдат хорошо. Были специальные учебные полки. Сильной стороной подготовки было то, что в солдате старались развить чувство уверенности в себе, разумной инициативы. Но было очень много бессмысленной муштры. Я считаю, что это минус немецкой военной школы. Слишком много бессмысленной муштры. Но после 43-го года учить стали всё хуже. Меньше времени давали на учёбу и меньше ресурсов. И в 44-м году стали приходить солдаты, которые даже стрелять толком не умели, но зато хорошо маршировали, потому что патронов на стрельбы почти не давали, а вот строевые фельдфебели с ними занимались с утра и до вечера. Хуже стала и подготовка офицеров. Они уже ничего кроме обороны не знали и кроме как правильно копать окопы ничего не умели. Успевали только воспитать преданность фюреру и слепое подчинение старшим командирам.

Еда. Снабжение

Кормили на передовой неплохо. Но во время боёв редко было горячее. В основном ели консервы.

Обычно утром давали кофе, хлеб, масло (если было), колбасу или консервированную ветчину. В обед - суп, картофель с мясом или салом. На ужин каша, хлеб, кофе. Но часто некоторых продуктов не было. И вместо них могли дать печенье или, к примеру, банку сардин. Если часть отводили в тыл, то питание становилось очень скудным. Почти впроголодь. Питались все одинаково. И офицеры, и солдаты ели одну и ту же еду. Я не знаю, как генералы - не видел, но в полку все питались одинаково. Рацион был общий. Но питаться можно было только у себя в подразделении. Если ты оказывался по какой-то причине в другой роте или части, то ты не мог пообедать у них в столовой. Таков был закон. Поэтому при выездах полагалось получать паёк. А вот у румын было целых четыре кухни. Одна - для солдат. Другая - для сержантов. Третья - для офицеров. А у каждого старшего офицера, у полковника и выше - был свой повар, который готовил ему отдельно. Румынская армия была самая деморализованная. Солдаты ненавидели своих офицеров. А офицеры презирали своих солдат. Румыны часто торговали оружием. Так, у наших «чёрных» («хиви») стало появляться хорошее оружие. Пистолеты и автоматы. Оказалось, что они покупали его за еду и марки у соседей румын...

Об СС

Отношение к СС было неоднозначным. С одной стороны, они были очень стойкими солдатами. Они были лучше вооружены, лучше экипированы, лучше питались. Если они стояли рядом, то можно было не бояться за свои фланги. Но с другой стороны - они несколько свысока относились к вермахту. Кроме того, их не очень любили из-за крайней жестокости. Они были очень жестоки к пленным и к мирному населению. И стоять рядом с ними было неприятно. Там часто убивали людей. Кроме того, это было и опасно. Русские, зная о жестокости СС к мирному населению и пленным, эсэсовцев в плен не брали. И во время наступления на этих участках мало кто из русских разбирался, кто перед тобой - эсэсман или обычный солдат вермахта. Убивали всех. Поэтому за глаза СС иногда называли «покойниками».

Помню, как в ноябре 1942-го года мы однажды вечером украли у соседнего полка СС грузовик. Он застрял на дороге, и его шофёр ушёл за помощью к своим, а мы его вытащили, быстро угнали к себе и там перекрасили, сменили знаки различия. Они его долго искали, но не нашли. А для нас это было большое подспорье. Наши офицеры, когда узнали - очень ругались, но никому ничего не сказали. Грузовиков тогда оставалось совсем мало, а передвигались мы в основном пешком.

И это тоже показатель отношения. У своих (вермахта) наши бы никогда не украли. Но эсэсовцев недолюбливали.

Солдат и офицер

В вермахте всегда была большая дистанция между солдатом и офицером. Они никогда не были с нами одним целым. Несмотря на то, что пропаганда говорила о нашем единстве. Подчёркивалось, что мы все «камрады», но даже взводный лейтенант был от нас очень далёк. Между ним и нами стояли ещё фельдфебели, которые всячески поддерживали дистанцию между нами и ими, фельдфебелями. И уж только за ними были офицеры. Офицеры обычно с нами, солдатами, общались очень мало. В основном же всё общение с офицером шло через фельдфебеля. Офицер мог, конечно, спросить что-то у тебя или дать тебе какое-то поручение напрямую, но повторюсь - это было редко. Всё делалось через фельдфебелей. Они были офицеры, мы были солдаты, и дистанция между нами была очень большой.

Ещё большей эта дистанция была между нами и высшим командованием. Мы для них были просто пушечным мясом. Никто с нами не считался и о нас не думал. Помню, в июле 43-го под Таганрогом я стоял на посту около дома, где был штаб полка, и в открытое окно услышал доклад нашего командира полка какому-то генералу, который приехал в наш штаб. Оказывается, генерал должен был организовать штурмовую атаку нашего полка на железнодорожную станцию, которую заняли русские и превратили в мощный опорный пункт. И после доклада о замысле атаки наш командир сказал, что планируемые потери могут достигнуть тысячи человек убитыми и ранеными, и это почти 50% численного состава полка. Видимо, командир хотел этим показать бессмысленность такой атаки. Но генерал сказал:

- Хорошо! Готовьтесь к атаке. Фюрер требует от нас решительных действий во имя Германии. И эта тысяча солдат погибнет за фюрера и Фатерлянд!

И тогда я понял, что мы для этих генералов никто! Мне стало так страшно, что это сейчас невозможно передать. Наступление должно было начаться через два дня. Об этом я услышал в окно и решил, что должен любой ценой спастись. Ведь тысяча убитых и раненых это почти все боевые подразделения. То есть шансов уцелеть в этой атаке у меня почти не было. И на следующий день, когда меня поставили в передовой наблюдательный дозор, который был выдвинут перед нашими позициями в сторону русских, я задержался, когда пришёл приказ отходить. А потом, как только начался обстрел, выстрелил себе в ногу через буханку хлеба (при этом не возникает порохового ожога кожи и одежды) так, чтобы пуля сломала кость, но прошла навылет. Потом я пополз к позициям артиллеристов, которые стояли рядом с нами. Они в ранениях понимали мало. Я им сказал, что меня подстрелил русский пулемётчик. Там меня перевязали, напоили кофе, дали сигарету и на машине отправили в тыл. Я очень боялся, что в госпитале врач найдёт в ране хлебные крошки, но мне повезло. Никто ничего не заметил. Когда через пять месяцев в январе 1944-го года я вернулся в свою роту, то узнал, что в той атаке полк потерял девятьсот человек убитыми и ранеными, но станцию так и не взял...

Вот так к нам относились генералы! Поэтому когда меня спрашивают, как я отношусь к немецким генералам, кого из них ценю как немецкого полководца, я всегда отвечаю, что, наверное, они были хорошими стратегами, но уважать их мне совершенно не за что. В итоге они уложили в землю семь миллионов немецких солдат, проиграли войну, а теперь пишут мемуары о том, как здорово воевали и как славно побеждали.

Самый трудный бой

После ранения меня перекинули в Севастополь, когда русские уже отрезали Крым. Мы летели из Одессы на транспортных самолётах большой группой и прямо у нас на глазах русские истребители сбили два самолёта битком набитых солдатами. Это было ужасно! Один самолёт упал в степи и взорвался, а другой упал в море и мгновенно исчез в волнах. Мы сидели и бессильно ждали - кто следующий. Но нам повезло - истребители улетели. Может быть, у них кончалось горючее или закончились патроны. В Крыму я отвоевал четыре месяца.

И там под Севастополем был самый трудный в моей жизни бой. Это было в первых числах мая, когда оборона на Сапун-горе уже была прорвана и русские приближались к Севастополю.

Остатки нашей роты - примерно тридцать человек - послали через небольшую гору, чтобы мы вышли атакующему нас русскому подразделению во фланг. Нам сказали, что на этой горе никого нет. Мы шли по каменному дну сухого ручья и неожиданно оказались в огненном мешке. По нам стреляли со всех сторон. Мы залегли среди камней и начали отстреливаться, но русские были среди зелени - их не было видно, а мы были, как на ладони, и нас одного за другим убивали. Я не помню, как, отстреливаясь из винтовки, я смог выползти из-под огня. В меня попало несколько осколков от гранат. Особенно досталось ногам. Потом я долго лежал между камней и слышал, как вокруг ходят русские. Когда они ушли, я осмотрел себя и понял, что скоро истеку кровью. В живых, судя по всему, я остался один. Очень много было крови, а у меня ни бинта, ничего! И тут я вспомнил, что в кармане френча лежат презервативы. Их нам выдали по прилёту вместе с другим имуществом. И тогда я из них сделал жгуты, потом разорвал рубаху и из неё сделал тампоны на раны и перетянул их жгутами, а потом, опираясь на винтовку и сломанный сук, стал выбираться.

Вечером я выполз к своим

В Севастополе уже полным ходом шла эвакуация из города, русские с одного края вошли в город, и власти в нём не было никакой. Каждый был сам за себя.

Я никогда не забуду картину, как нас на машине везли по городу и машина сломалась. Шофёр взялся её чинить, а мы смотрели через борт вокруг себя. Прямо перед нами на площади несколько офицеров танцевали с какими-то женщинами, одетыми цыганками. У всех в руках были бутылки вина. Было какое-то нереальное чувство. Они танцевали, как сумасшедшие. Это был пир во время чумы.

Меня эвакуировали с Херсонеса вечером 10-го мая уже после того, как пал Севастополь. Я не могу вам передать, что творилось на этой узкой полоске земли. Это был ад! Люди плакали, молились, стрелялись, сходили с ума, насмерть дрались за место в шлюпках. Когда я прочитал мемуары какого-то генерала-болтуна, который рассказывал о том, что с Херсонеса мы уходили в полном порядке и дисциплине и что из Севастополя были эвакуированы почти все части 17-й армии, мне хотелось смеяться. Из всей моей роты в Констанце я оказался один! А из нашего полка оттуда вырвалось меньше ста человек!** Вся моя дивизия легла в Севастополе. Это факт!

Мне повезло потому, что мы, раненые, лежали на понтоне, прямо к которому подошла одна из последних самоходных барж, и нас первыми загрузили на неё.

Нас везли на барже в Констанцу. Всю дорогу нас бомбили и обстреливали русские самолёты. Это был ужас. Нашу баржу не потопили, но убитых и раненых было очень много. Вся баржа была в дырках. Чтобы не утонуть, мы выбросили за борт всё оружие, амуницию, потом всех убитых, и всё равно, когда мы пришли в Констанцу, то в трюмах мы стояли в воде по самое горло, а лежачие раненые все утонули. Если бы нам пришлось идти ещё километров 20, мы бы точно пошли ко дну! Я был очень плох. Все раны воспались от морской воды. В госпитале врач мне сказал, что большинство барж было наполовину забито мертвецами. И что нам, живым, очень повезло.

Там, в Констанце, меня положили в госпиталь, и на войну я уже больше не попал.

Гельмут КЛАУСМАН,
111-я пехотная дивизия.


Гейм-дизайнер и сценарист игры Милитаризм-II:Полководец,
Верховный Главный Командующий Клуба Полководцев.


Сообщение отредактировал Hoth - Среда, 22.09.2010, 13:57
 
HothДата: Среда, 22.09.2010, 09:31 | Сообщение # 4

Corporal

Сержантский состав
Сообщений: 275

Репутация: 7
Замечания: 40%
В строю с 17.07.2010
Статус: Offline
Генерал 7пд:
"...все бои стоят пехоте несоизмеримо много крови... Потери в 50% и больше не являются редкостью... Командиры не умеют вести свои подразделения... пехота идет в атаку большими нерасчлененными массами стрелков... Недостаточная подготовка солдата... катастрофический распад пехоты... Наш народ не обладает жизнеспособностью русских... в каждом бою оказываются убитыми командир роты или взвода..."
Взято с Военно-Исторического Форума2.


Гейм-дизайнер и сценарист игры Милитаризм-II:Полководец,
Верховный Главный Командующий Клуба Полководцев.
 
HothДата: Среда, 22.09.2010, 09:34 | Сообщение # 5

Corporal

Сержантский состав
Сообщений: 275

Репутация: 7
Замечания: 40%
В строю с 17.07.2010
Статус: Offline
Прикрепляю архив...
Не прикрепился...

Полный текст.
Обращаю ваше внимание, что это не мемуары, а исторический документ.

ПЕРЕВОД ПИСЬМА КОМАНДИРА 7 ПД немцев

Подобранного 2.3.43 г. перед фронтом 67 армии в районе треугольника ж/д /3690/.
копия
7 пехотная дивизии, командир.

Дорогой генерал. Вы не будете на меня в претензии, если я коснусь некоторых вопросов относительно пехоты:
1. В условиях нынешней позиционной войны все бои стоят пехоте несоизмеримо много крови, даже при хорошо подготовленных операциях, имеющих хорошую поддержку, потери составляют редко меньше 25%. Потери в 50% и больше не являются редкостью.

Причины этому следующие:
а/ Упорное сопротивление русских, которые так искусно располагают свои оборонительные сооружения, что не смотря на тщательную разведку, они остаются отчасти не выявленными, и пехоте приходится брать их штурмом;
б/ Недостаточная подготовка пехотных командиров, которые не умеют правильно сочетать огонь и удар. В лучшем случае, это удается при первом прорыве. Импровизация, необходимая в ходе наступления, им не удается. Командиры не умеют вести свои подразделения. Приспособляясь к местности, пехота идет в атаку большими нерасчлененными массами стрелков. Воля для наступления есть, не достает, однако, тактического искусства.
в/ Недостаточная подготовка солдата, который не вполне владеет своим оружием, не умеет вести себя на местности, не умеет маскироваться и не ловок в обращении с лопатой;
г/ Малочисленность подразделений, не дающая людям отдохнуть. Основная масса пехоты с 1941 года не имела передышки.

2. Большие потери оказывают существенное влияние на потери в командном составе. Недостаточное солдатское воспитание и подготовка солдат вынуждает командиров идти впереди. Чем больше потери среди командного состава, тем больше потери и среди солдат. Истребляется солдатский состав, который при дальнейшей подготовке и накоплении боевого опыта мог бы дать кадры младших командиров, таким образом потери среди командиров и солдат взаимно повышают одни других – получается заколдованный круг.

3. Командные инстанции, по-видимому, не учитывают этот катастрофический распад пехоты. При постановке задач считается безразличным, состоит ли пехотный полк из двух или трех батальонов, имеется ли в батальоне шестьсот, четыреста или только 200 человек. Батальон считается батальоном и получает соответствующую задачу. Я знаю примеры, когда батальоны, численность которых была в кратчайший срок доведена до 150 человек, еще долго оставались на передовой, как «незаменимые». При таком положении вещей дух пехоты, твердо переносившей все жертвы, не может долго оставаться непоколебимым. Артиллерии мы обязаны тем, что до сих пор при обороне пехота не несла еще больших потерь. Вскоре начнется темное, затруднительное для наблюдения время, когда как прошлою зимою, основная тяжесть обороны ляжет на плечи пехоты. Если противник продолжит свои атаки, то поражения не исключены; разве только если прибудут свежие силы, которые, наконец, смогут сменить наиболее уставшие пехотные соединения. Я говорю здесь не по поводу своей дивизии, которая находится еще в лучшем состоянии, чем многие другие соединения, а вообще. Если большие потери будут продолжаться, я вижу решительную опасность для дальнейшего ведения войны и для нации вообще. Наш народ не обладает жизнеспособностью русских.

4. Выход из положения я вижу следующим:
а/ весьма значительное расширение танкового оружия - время незащищенных пехотинцев, по моему мнению, прошло. Вследствие большого развития автоматического оружия пехотинец, в принципе, не может быть тем, кто идет впереди;
б/ Существенное улучшение в боевой подготовке пехоты. Нецелесообразно посылать людей на поле боя после трехмесячной подготовки. Они не имеют еще солдатского духа и их навыки слабы. Девятимесячная подготовка, это минимальное требование. Прохождение труд. лагерей должно отпасть. После роспуска трудовых лагерей армия получит значительное число командиров, которые после соответствующей подготовки станут безусловно хорошими солдатами;
в/ Подготовка младших командиров должна быть поставлена на более широкую основу. Фронт не может заниматься дополнительной подготовкой младших командиров. Это может быть сделано только в тылу. Подготовка должна была бы охватить всех выздоравливающих. Минимальный срок обучения три месяца. Меньший срок обучения, принимая во внимание объем учебного материала, по моему мнению, не имеет смысла;
г/ Подготовка офицерской смены должна быть расширена и поставлена на твердую почву. Нужно требовать безусловную уверенность во взаимодействии с артиллерией, с тяжелым пехотным оружием в наступлении и в обороне. Командиры должны организовывать в короткий срок огневую поддержку для атаки. Наряду с этим необходима практическая подготовка к борьбе против танков в ближнем бою, а также против мин противника. Кроме того, молодой пехотный офицер должен уметь командовать стрелковой ротой. Большие потери в командном составе на практике часто ставят его сразу же перед этой задачей. Противотанковая оборона все еще недостаточна. 75 мм. орудие является отличным оружием, ему недостает, однако, тактической маневренности (проходимости) и скорости. Этот вопрос, надеюсь, будет разрешен до зимы, чтобы мы не попали снова в такое неприятное положение, когда русские, со своими танками, прогуливаются по снегу, а мы не можем подвести орудие для борьбы с ними. Фронт, армия, корпус должны получить собственные соединения по борьбе с танками, чтобы предотвратить обнажение фронта, которое создает новые очаги опасности. Противотанковые школы с хорошим учебным материалом, по крайней мере, по одной при каждой группе войск (по возможности при каждой армии) принесли бы большую пользу. Фронт пытается проводить подготовку по борьбе с танками в ближнем бою, но его средства и силы ограничены.

5. Печальную славу составляет вопрос о награждении пехоты. Пехотинец, который при продолжительном нахождении на передовой почти наверняка должен рассчитывать на смерть или ранение, с удивлением видит, как летчики, подводники и танкисты получают высокие награды. Он не имеет повода проявить себя действием, решающим исход боя. Танкист, который, как это недавно было, подбивает шесть неприятельских танков, получает «рыцарский крест», а о стрелке, который самостоятельно, без посторонней защиты, убьет шесть врагов, никто не говорит. В настоящее время от каждого пехотинца требуется, чтобы он в ближнем бое атаковал неприятельские танки. Люди, которые проделали весь восточный поход в стрелковой роте на передовой линии, при всех обстоятельствах заслужили «железный крест» 2-й, а большей частью «железный крест» 1-й степени. Именно стрелковые роты, которые, как доказано, несут самые большие потери, должны широко награждаться.

Большое число фактов отваги остается неизвестным из-за того, что в каждом бою оказываются убитыми командир роты или взвода. Нужно учредить специальный знак отличия только для пехоты, а по возможности только для стрелковых рот. «Штурмовой значек» первоначально так и выдавался.

Я знаю один батальон, который уже третьему своему командиру заслужил «рыцарский крест». Эта отважная часть до сих пор не получила никакого знака отличия. Усиленная пропаганда и поощрительное питание не достаточно. Можно избирать различные пути, как например: боевые знамена пехоты превращать в знаки отличия, помещая на них «рыцарский крест». Заслуженным частям можно давать и особые знаки, важно только, чтобы пехоте, как подлинному носителю боевого духа, отдавалось предпочтение.

Простите, дорогой генерал, за длинное письмо. Я не хотел упустить случая, чтобы высказаться против положения, которое я считаю гибельным для пехоты.

В наилучшими пожеланиями, ваш …….

Перевел: Техник-Интендант 1 ранга
(ЗИНДЕР)

ВЕРНО: ЗАМ. НАЧ. ОПЕР. ОТДЕЛА ШТАБА ВФ
Полковник
(ТАРАСОВ В.В.)
/Из архива А.В. Сухомлина/


Гейм-дизайнер и сценарист игры Милитаризм-II:Полководец,
Верховный Главный Командующий Клуба Полководцев.


Сообщение отредактировал Hoth - Среда, 22.09.2010, 14:00
 
scalpДата: Среда, 22.09.2010, 10:12 | Сообщение # 6

Leutnant



Помощник начальника штаба
Сообщений: 1139


Репутация: 48
Замечания: 0%
В строю с 02.11.2009
Статус: Offline
Однако, Сэр Гот никак опять хочет подискутировать ?! biggrin

Считает враг: морально мы слабы, -
За ним и лес, и города сожжены.
Вы лучше лес рубите на гробы -
В прорыв идут штрафные батальоны
 
scalpДата: Среда, 22.09.2010, 10:52 | Сообщение # 7

Leutnant



Помощник начальника штаба
Сообщений: 1139


Репутация: 48
Замечания: 0%
В строю с 02.11.2009
Статус: Offline
Раз уж Вы такой любитель почитать мемуары, вот Вам прекрасный пример того, как "гитлеровцы получали по зубам" в 41 году, про отцов командиров, и жалкую трусость. Почитайте не поленитесь. Автор участник этого боя,лейтенант. Как это не странно пишет неплохо поэтому должно быть интересно почитать...Вообще же это просто ужас, что происходило тогда.

"В полку и в дивизии в это время шла лихорадочная работа. Было принято решение внезапным ударом силами двух полков захватить деревню Марьино. В дивизии торопились. Немцы ничего не знают о нашем продвижении. Взять сходу Марьино и отрезать немцам дорогу от Эммауса и Городни. Для захвата деревни подвели четыре батальона по две сотни солдат. В стрелковые роты придали пулеметные расчеты станковых пулеметов «Максим».
Ночью в деревню 10, где мы стояли, явился комбат. С ним пришла рота сменщиков из другой дивизии. Он показал мне по карте маршрут движения и велел вести роту на опушку леса, что напротив Марьино 11.
Вернувшись по дороге несколько назад, мы сошли в снег и стали подниматься к лесу.
— Войдём в лес, приказано не курить! |Огонь от папиросы ночью хорошо виден!|
Пройдя лес, я на опушке положил своих солдат.
— Не забудьте о куреве! Деревня на бугре! Оттуда всё видно!
Вскоре на опушку леса телефонисты размотали |провод| связь. Было уже темно. Пришёл наш комбат и мы, командиры рот и взводов, пошли вместе с ним по открытому снежному полю, уходящему вниз, выбирать исходную позицию.
Мы подошли под обрыв, а впереди на бугре стояла деревня. Её очертания смутно проглядывали сквозь заснеженные кусты. Видна была только церковь 12 на правом конце деревни. Её темный контур слабо обрисовывался на |сером| темном ночном фоне неба.
— Твоя пятая рота рассредоточится здесь, в кустах! — сказал комбат.
— А ты, Татаринов, со своей займёшь позицию правее, со стыком на фланге пятой. Дальше, в открытом поле, будут стоять станковые пулемёты. Они в атаку не пойдут. Они будут с места поддерживать вас пулемётным огнём. За ними, правее, будет наступать соседний батальон. После того, как вы ворветесь в деревню, слева охватом, на деревню пойдет соседний полк.
Мы обошли свои участки, уточнили границы рот и вернулись обратно. Не доходя до леса, в низине нас ожидали штабные полка.
Всё, как на войне! — подумал я. Сам командир полка Карамушко вышел на рекогносцировку. Около него стояли штабные, собрались комбаты, подошли и мы, командиры рот и взводов.
Командир полка ещё раз уточнил задачу, отдал короткий, в двух словах, боевой приказ и в заключение сказал: — Имейте в виду! Это наше генеральное наступление! Сейчас разведёте своих солдат по местам! Займёте исходное положение! С рассветом атака! Сигнал для наступления, — два выстрела из пушки с нашей стороны!
— В роты дадут связь. При выходе на исходную, доложите свою готовность! Надеюсь всё понятно? Действуйте! Все по своим местам!
Командир полка дошёл до леса, сел в ковровые саночки и укатил восвояси. Комбаты заметались и тоже пропали, исчезли куда-то в ночную мглу.
Мы, ротные и взводные, остались одни. Мы стали расходиться, нам нужно было идти за своими солдатами. |Мы шли по заснеженному полю, которое не круто поднималось к опушке леса. Здесь| На опушке лежали наши солдаты.
Я поднял роту, и мы стали спускаться к исходной позиции по протоптанным нами в снегу следам. Я отдал боевой приказ, развёл солдат, как мне было приказано и положил их в снег. До рассвета оставалось ещё много времени. Ночь была тихая, тёмная и довольно тёплая.
Я снял с рук меховые варежки и лёг на спину |и лежал на спине, на снегу|. Рукам было |совсем| не холодно. Рядом, около небольшого развесистого дерева [берёзы] лежали ординарец и телефонист."


Считает враг: морально мы слабы, -
За ним и лес, и города сожжены.
Вы лучше лес рубите на гробы -
В прорыв идут штрафные батальоны


Сообщение отредактировал scalp - Среда, 22.09.2010, 11:05
 
scalpДата: Среда, 22.09.2010, 10:52 | Сообщение # 8

Leutnant



Помощник начальника штаба
Сообщений: 1139


Репутация: 48
Замечания: 0%
В строю с 02.11.2009
Статус: Offline
Ординарец, перевалившись через спину, продвинулся ближе ко мне и |таинственно| торопливо зашептал:
— У майора под шубой на тонком ремешке висел фотоаппарат.
— Старшина его срезал, майор даже не заметил!
— Может, возьмете вы? Он мне совсем ни к чему!
— Ранят, пожалуй, а тут с аппаратом мыкайся!
— Всё равно, кроме вас никто снимать не умеет.
И ординарец протянул мне блестящий футляр фотоаппарата.
Я посмотрел на него и спросил: — «Почему аппарат не отправили вместе с портфелем? Майор на допросе скажет и полковые потом загрызут меня. Они любят, когда трофеи преподносятся им лично. Скажут, в фонд обороны, голодающим детям в блокадный Ленинград».
— Ладно! — сказал я, — Завтра отдам комбату.
Я лежал на снегу и думал о жизни... О какой, собственно, жизни можно было думать в свои двадцать лет? Я вспомнил своё детство, школьные годы, учебу в училище и начало войны. Вот и вся жизнь!
Я лежал на снегу, на спине, и напевал знакомый мотив: — «Любимый город может спать спокойно…».
Время тянулось медленно. До рассвета ещё далеко. Солдаты лежат слева и справа в кустах. Я вижу |их приподнимающиеся головы|, как они изредка поднимают головы.
Не все солдаты одеты в маскхалаты. Их выдали только офицерам, телефонистам, пулеметчикам и по десятку на взвод. Те, кто был без халатов, выглядывать опасались. Деревня от нас совсем близко. Тёмные силуэты изб и очертания |высокой| церкви видны через кусты. Немцы в деревне спят. Часовых |под ночным небом, нельзя различить| между темных силуэтов домов не различишь.
И вот тихо и медленно, едва различимо по небу и снежному полю поползла светлая полоса. Я ещё раз связался по телефону с комбатом, он подтвердил мне сигнал начала атаки.
— Два выстрела из пушки! Увидишь два разрыва шрапнели над деревней, и сразу поднимай своих людей!
Все ждали рассвета и начала атаки, каждый по-своему. Но сигнала к наступлению не было.
Прошло ещё некоторое время. Снежное поле постепенно светлело. Серая дымка над деревней рассеялась. Между домами забегали немцы. Они как-то вдруг всполошились, замахали руками и стали кричать. До нас долетали их чистые гласные: — «Ля, ля, ля!».
Я взглянул левее деревни на снежную линию горизонта. Почему я взглянул туда, сказать не могу. Вершина снежной высоты поднималась над деревней, а вниз по дороге с этой высоты, в направлении деревни, медленно двигались какие-то чёрные точки. Вот они сползли к деревне, и их можно было уже различить. Нарастающий гул моторов был слышен издалека.
Немцы на гусеничных тягачах тащили зенитные орудия в деревню.
— Один, два, четыре! — считаю я. Вот ещё четыре и четыре выползают из-за края вершины. В цепи наших солдат появилось движение. Солдаты, подняв головы, смотрели на зенитки.
Первые тягачи уже вползали в деревню, а по дороге на ухабах ещё ворчали моторы и пускали черные клубы дыма за собой.
Первая батарея выползла между домов. Тягачи отцепили |отъехали в сторону|, орудия развернули, и все застыли на месте. Остальные надрывно ревели моторами и, не торопясь, растекались по деревне.
— Вызывай батальон! — крикнул я телефонисту.
Телефонист, вытаращив глаза, лихорадочно закрутил ручкой, он начал стучать по клапану трубки, но телефон не отвечал.
— Ни одного выстрела с немецкой стороны! Кто мог перебить провод?
— Крути, не переставая! — приказал я ему.
Там, на другом конце провода кто-то упорно молчал. Никто не хотел брать на себя ответственность |изменить приказ| и дать приказ ротам отойти |в связи с переменой обстановки|.
Немцы не торопились. Они всё делали по науке. Приводили к бою зенитные батареи. Они хотели сразу и наверняка ударить по лежащей в снегу нашей пехоте. Тем более, что мы лежали и не шевелились.
Сигнала на атаку не было. Приказа на отход не последовало. Немцы, видно, удивились на наше упорство и бестолковость. Лежат, как идиоты, и ждут, пока их расстреляют в упор! Наконец, у них |у немцев| лопнуло терпение.
Зенитка, — это не полевое орудие, которое после каждого выстрела нужно снова заряжать. Зенитка автоматически выбрасывает целую кассету снарядов. Она может стрелять одиночными, парными и короткими очередями. Из ствола зенитки от одного нажатия педали вылетают сразу один раскаленный трассирующий, а другой — фугасный снаряд. По каждому живому солдату, попавшему в оптический прицел, немцы стали пускать их сразу по два, для верности. Один трассирующий, раскаленный, а другой невидимый, фугасный. Они сначала стали бить по бегущим. Бегущий делал два-три шага, и его разрывало зарядом на куски.
Сначала побежали телефонисты, под видом исправления обрыва на проводе. Потом не выдержали паникеры и слабые духом стрелки. Над снегом от них полетели кровавые клочья и обрывки шинелей, куски алого мяса, оторванные кисти рук, оголенные челюсти и |обрывки| сгустки кишок. Тех, кто не выдержал, кто срывался с места, снаряд догонял на третьем шагу. Человека ловили в оптический прицел, и он тут же, через секунду исчезал с лица земли. Взвод Черняева однажды побежал под обстрелом. Они знали, чем потом обернулось это. Мои солдаты лежали, посматривали на меня, на немецкие зенитки и разорванные трупы бежавших.
Ординарец отполз несколько в сторону, он хотел посмотреть, что там делается на краю кустов. Но любопытство сгубило его. Вот он вдруг встревожился, перевернулся на месте и в два прыжка оказался около меня. И не успел он коснуться земли, как его двумя снарядами ударило в спину. Его разорвало пополам. В лицо мне брызнуло |его| кишками.
Зачем он поднялся и бросился ко мне?
— Товарищ лейтенант! Там… — успел он выкрикнуть |падая| перед смертью.
Красным веером окрасился около меня снег. Жизнь его оборвалась мгновенно.
Появились раненые солдаты. Они ползли, оставляя за собой кровавый след на снегу. В оптический прицел они были хорошо видны. Очередной двойной выстрел добивал их на |снегу| пути.
Лежавший рядом телефонист вытаращил на меня глаза. Я велел ему лежать, а он меня не послушал. Я лежал под деревом и смотрел по сторонам, что |там делается| творилось кругом. Я лежал и не двигался.
Телефонист был убит при попытке подняться на ноги. Снаряд ударил ему в голову и разломил череп надвое, подкинул кверху его железную каску, и обезглавленное тело глухо ударилось в снег. Откуда-то сверху прилетел рукав с голой кистью. [Она, как] Варежка, как у детей, болталась на шнурке. Пальцы шевельнулись. Оторванная рука была ещё жива.
Все, кто пытался бежать или в панике рвануться с места, попадали в оптический прицел. Я смотрел на зенитки, на падающих в агонии солдат, на пулемётчиков, которые за своими «Максимами» уткнулись в снег. Пулемётчики лежали и не шевелились.
На какое-то мгновение стрельба прекратилась. Теперь по открытому снежному полю никто не бежал. Немцы шарили окулярами по полю, пытаясь выхватить из фона снежных сугробов очередную жертву.
И вот новый удар разбил ствол и щит станкового пулемета, обмотанного марлей и куском простыни. Приникшие к снегу, тела пулеметчиков приподнялись и откинулись мертвыми в сторону.
Взвод младшего лейтенанта Черняева лежал в кустах левее меня. Вдруг солдаты зашевелились, и я увидел перед ними немцев с автоматами в руках. Они незаметно спустились с обрыва и шли по кустам туда, где лежали солдаты Черняева. Вот что хотел мне сообщить ординарец.
Выскочить из кустов на открытое поле было немыслимо. По кустам немцы вели беглый огонь из зениток. Но огонь их был не прицельным, и |кое-кто из| большинство солдат пока |не пострадали| были живы. Но вот град снарядов заскользил по самому снегу. В кустах у Черняева появились убитые и раненые. Я увидел, как несколько уцелевших солдат поднялись на ноги и подняли руки кверху.
Из оружия я имел при себе только один пистолет. Автомат ординарца куда-то отбросило. Стрелять из пистолета по немцам было бесполезно.
Я достал пистолет, хотел даже прицелиться, но раздумал и положил его за пазуху. Немцы шли вдоль кустов в моём направлении.
Шли, не торопясь, и часто останавливались. Они поддевали сапогами лежащего, нагибались и рассматривали убитых |снарядами| солдат. Потом снова шли и опять останавливались, собирались кучей вокруг лежащего в снегу. Обступали его со всех сторон, начинали галдеть и подымали на ноги |окровавленного солдата| раненого.
Мне нужно было что-то срочно предпринять. Медлить было нельзя. Немцы с каждым шагом всё ближе приближались ко мне. И я, не выпуская створа ветвистого дерева, покрытого пушистым белым налётом инея, стал пятиться задом по снежному полю. Я полз, не останавливаясь, не делая передышки, посматривая на ствол дерева и зенитки, прикрытые белыми ветвями. И в то же время я не спускал глаз с немцев, которые шли по кустам.
Если бы немцы оторвали свои взгляды от лежавших на снегу раненых и убитых солдат, то они бы сразу же заметили меня. Но немцы были заняты своим кровавым делом. Они смотрели себе под ноги, переходили с места на место, что-то извлекали из солдатских карманов, добивали раненых и фотографировали тела убитых. Взгляд немцев был прикован к кровавой тропе, и это позволило мне отползти от них на приличное расстояние. Но в первый момент они были от меня в шагах двадцати.
Я полз по глубокому снегу, не как солдат, по-пластунски, головой вперёд, а пятился задом как рак, интенсивно работая руками и ногами и всё это время смотрел на дерево, и старался не уйти из его створа в сторону.
Я выбился из сил. Было трудно дышать. Я вытирал глаза рукавом и тут же снова обливался потом.
— Это тебе не по-пластунски ползать, — подумал я.
От кустов до леса было километра три 13. Снежное поле всё время поднимается в гору. Я твёрдо знал, что отползая по снегу задом таким нелепым и неестественным образом, я не выйду из створа пушистого дерева.
Если немцы, идущие вдоль кустов, остановятся и пристально глянут в мою сторону, я могу затаиться в снегу. Мне видно дерево, зенитку и всю группу немцев.
Вот параллельно моему направлению метрах в двадцати в стороне идет кровавый след на снегу. Вдавленный снег с кровавыми полосами.
Примятая борозда местами чистая, а местами с большими кровавыми подтеками. Кто-то раньше меня здесь прополз. Здесь раненый отдыхал, под ним [собиралась] лужа крови, здесь он с усилием полз — размытые |и размазанные на снегу| полосы крови.
Но вот он и сам лежит в конце борозды. Я подползаю к лежащему, он в окровавленном маскхалате. Вглядываюсь в бледное, землистого цвета лицо и невольно вздрагиваю. Это командир 4-й роты Татаринов.
Он откинулся на спину. Рот у него открыт. Глаза неподвижно уставились в небо. В небе не увидишь родную Сибирь. Капюшон маскхалата был откинут. Он лежал без шапки, и волосы его чуть шевелились на ветру. И это меня в первый момент обмануло. Мне даже показалось, что он ещё жив, просто лежит, отдыхает и копит силы. Я повернул в его сторону и хотел, было, ползти к нему. Но, взглянув в лицо, я увидел. У меня при выдохе изо рта вырывался белый пар. А он лежал с открытым ртом без всякой струйки выдоха на морозе. А должен был часто и тяжело дышать.
Что-то мелькнуло сбоку в глазах. Я обернулся. Смотрю, — с правого фланга из снега выскочили вдруг человек двадцать солдат, выскочили и врассыпную бросились бежать в разные стороны. И в тот же миг по ним ударили из всех зениток. Что заставило их вскочить и бежать по глубокому снегу в открытое поле? Немцев с автоматами с той стороны не было видно. Эти вспорхнули, как стая воробушков и попадали в снег. От них полетели только клочья шинелей.
Вот ещё и ещё мелкие группы соседнего батальона, поддавшись порыву, разлетелись на куски. Ни один не ушёл с открытого поля.
Смерть хватала их сразу мертвой хваткой. Одни исчезали сразу, разлетевшись на куски |забрызгав кровью отпечатки на снегу|, другие оставались лежать неподвижно. |А кто не был разорван| Они делали последние вдохи |морозного воздуха| и угасали, теряя сознание. Кошмарное кровавое побоище было в разгаре. Оно не для одной сотни солдат навсегда остановило время. Наступила зловещая тишина.
Я лежал в снегу, тяжело дышал, зная, что мне нужно ещё ползти. Но передо мной неожиданно выросла во весь рост идущая по глубокому снегу, фигура солдата. Пожилой солдат был без маскхалата, без винтовки, в серой шинели. Он медленно, не торопясь, как бы показывая, что он заколдован от зениток, шёл, размахивая руками, и потрясая в воздухе кулаком. Он останавливался, выкрикивал ругательства. На лице у него было остервенение и возмущение всему тому, что ему пришлось пережить и увидеть на белом снегу.
Он то и дело останавливался, опускался на колени, подымал руки к небу и неистово стонал.
Немцы, вероятно, наблюдали за ним. Они развлекались необычным представлением. Они видели перед собой человека, презревшего зенитные снаряды и смерть. Они не стреляли в него.
Кругом всё живое давно было мёртвым. Всё, что шевелилось и двигалось, мгновенно расстреливалось |в тот же миг из зениток|. А этот шёл и только он один, забавляя их, двигался во весь рост по снежному полю. Немцы, видно, хотели оставить его как свидетеля, чтобы он поведал нашим в тылу.
Когда солдат поравнялся со мной, он остановился и с сожалением посмотрел на меня. Сделав движение рукой в сторону леса, он как бы приглашал меня встать и пойти вместе с ним, потом он обернулся в сторону немцев и погрозил им кулаком. Его невидящие глаза остановились на мне. Он стоял, не шевелился и о чём-то думал. Потом он отвернулся от меня, сплюнул на снег и пошёл дальше к лесу. Его костлявая, в замусоленной солдатской шинели фигура, как бы нехотя, переступала по глубокому снегу.
Но вот он остановился, вспомнил о чём-то, резко повернул голову в мою сторону и пальцем показал мне на лежащего Татаринова.
Я понял двояко. Или меня здесь на снегу ждёт такая же участь, или он солдат из роты Татаринова.
Его сухопарая, |чуть| сгорбленная фигура ещё долго маячила над снежной равниной. Я посмотрел ему вслед и совсем забыл о немцах. Но вот солдат дошёл до опушки леса и скрылся в лесу. Туда, как к заветной цели, никто из бегущих от смерти пока не дополз и не дошёл. Четыре сотни солдат нашего полка оставили после себя кровавое месиво |дорожки и брызги крови на снегу|.
Вот как случается на войне. Вот какой ценой люди платили за нашу русскую землю, |за нашу прекрасную Родину|.
Снежное поле, по которому я полз, всё время поднималось в сторону леса. Все, кто полз, лежал и бежал видны были теперь, как на ладони. Если бы не дерево, которое закрывало меня от зениток, я бы остался с солдатами лежать на этом кровавом поле.
Я огляделся и снова пополз. И вот дерево стало как-то стремительно уходить вместе с полем в низину. Немецкие зенитки уже маячили на кончиках белых веток, |на самом верху|.
Я повернул голову к лесу и увидел перед собой небольшой |снежный бугор| бугорок. За ним, вспомнил я, начиналась та самая лощина, в которой мы ночью получали боевой приказ.
Расстояние до зениток было приличное 14. Может, они перестали в оптику смотреть. Я прополз ещё метров десять, взглянул на снежную складку, что была впереди и решил броском перебежать через неё. Там, в лощине, можно будет |отдохнуть| снова отдышаться.
Развернувшись на месте, я уплотнил коленками снег для ног, подогнул под себя колени, сжался в комок, вздохнул несколько раз глубоко, собрал последние силы и бросился через бугор.
Не успел я сделать и трёх шагов по глубокому податливому снегу, как почувствовал тупой удар сзади по голове. Меня как будто кто-то сзади ударил поленом. Удар пришёлся с правой стороны головы.
Снаряд рванул капюшон с головы. Я видел, как раскалённый, он пролетел |над снегом дальше| мимо меня. От удара я завертелся на месте, перелетел через голову и скатился в лощину. В этот миг я стал терять сознание.
Боли от удара не было. Я смотрел кругом и ничего не видел. Передо мной ни белого снега, ни тёмного леса. Где-то в глубине сознания вспыхнул яркий, как солнце огонь. Вот он, розово-красный, потом красно-желтый и, наконец, зеленый.
Чувство пространства и времени оборвалось. Через некоторое время я почувствовал, что сижу на снегу. Что же произошло? Сколько времени прошло с момента удара? Небо уже темнело.
В тот момент, когда я летел через сугроб, между ног у меня пролетел второй снаряд. Он разорвал маскхалат в неприличном месте, но живого тела, к счастью, не задел. Был бы я хорош, если он на пару сантиметров взял повыше.
Я осмотрелся кругом. В лощине никого. Скинул варежку, она завертелась на шнурке. Сунул руку под шапку и ощупал ухо. Взглянул на ладонь, и она окрасилась всеми цветами радуги. Это не кровь, подумал я. Если ладонь цветная, то кровь должна быть чёрная. Ещё раз пошарив за ухом, я встал и, пошатываясь, пошёл к лесу. Поглядев назад, я не увидел за снежным бугром ни деревни, ни кустов, ни немецких зениток.
Планшет с картой и пистолет были на месте. За пазухой на груди, под рубахой маскхалата, на тонком ремешке болтался фотоаппарат немецкого майора. Я сдернул его с шеи и запустил в сугроб. Я не хотел его нести на себе, сдавать полковым, слышать от них упреки и оправдываться перед ними. Всё прошлое как-то |вдруг| оборвалось.
Вытерев ладонью потное лицо, я направился к лесу, хватаясь за торчащие из снега кусты. Путь от деревни был короткий. Считай два, три километра, а ползти пришлось почти целый день.
Вечерние сумерки опускались над лесом. На опушке леса никого, ни живого, ни мертвого. Куда же все исчезли? Где наш доблестный комбат? Куда девались все?
Я сел под развесистой елью, подмял под собой рыхлый снег, а ноги мои продолжали как-то странно двигаться. Они сгибались и разгибались помимо моей воли. Я хватал их руками, пытался остановить.
Я откинулся на спину и так лежал, пока |через некоторое время| они не успокоились. Я хотел, было, встать, но не было сил |не хватило|. Что-то вроде обмякших конечностей почувствовал |у меня было| вместо ног.
Почему на опушке леса нет никого? Ни людей, ни следов, ни голосов и даже звуков. Снежное поле, кусты, зенитки между домов и колокольня церкви 15 были отсюда |хорошо| видны. Там, в снежном поле на снегу могли остаться раненые |солдаты|. Их можно вынести в наступившей темноте. Но кто за ними пойдёт? Кто захочет рисковать своей жизнью? У кого хватит храбрости шагнуть по снежному полю вперёд?
Санитары в санвзводе и в санроте в основном крючконосые. Этих под автоматом за ранеными не пропрёшь! Чего таить! Это любой солдат подтвердит. Вся эта братия с вывернутыми губами, прибывая на фронт, в стрелковые роты не попадала. Один — дамский сапожник, другой — бывший портной, третий, — Ёся парикмахер. А те, кто специальной профессии не имели — по колиту и гастриту в животе зачислялись братьями милосердия в санвзвода и похоронные команды. И все они..., так сказать, воевали! Хоть бы одного, для смеха, прислали в стрелковую роту!
Было уже темно. Ветер едва шевелил ветвями. Я сидел и прислушивался к ночным шорохам леса. В скрипе сухих елей и осин слышались голоса и стоны, мольба о помощи раненых. Может, кто действительно зовёт куда-то туда. Но, убедившись, что голоса мне просто послышались, и в лесу нет никого, я встал с усилием и побрёл между деревьями в глубину леса. Вскоре лес поредел. Я вышел на противоположную опушку леса и стал спускаться по снежному склону к дороге 16.
По дороге неторопливо, в мою сторону, двигались две лошади. В темноте было сложно различить, что это за упряжки, немецкие повозки на ... упряжках или наши деревенские сани с дугами. В зимнее время наши пользовались исключительно крестьянскими розвальнями. Передок у них узкий и высокий, а зад размашистый, низкий и волочится по борозде. |у наших спереди на оглоблях дуга, у немцев хомут ...|
Я наметил себе куст у самой дороги и решил до подхода лошадей добраться к нему. У куста снег глубокий. Я подошёл к кусту и провалился выше колен. Так и остался я полустоять, полусидеть за лохматым кустом, поджидая подводы. Я прислушался к |голосам разговора| говору приближающихся, и среди неразборчивых слов уловил ходовое, солдатское матершинное русское слово. Свои! — мелькнула мысль. И в тот же момент меня покинули последние силы. Я хотел вылезти из сугроба, шагнуть к дороге, но потерял сознание и со стоном повалился снова в снег.
Я очнулся раньше, чем ко мне подбежали солдаты.
— Помогите, братцы! Не могу двинуть ногой!
Солдаты вытащили меня из сугроба, довели до саней и положили на солому.
— Вы, лейтенант, оттуда? — показал один [из них] в сторону леса рукой.
— Оттуда, оттуда! — сказал я, глубоко вздохнув.
— Говорят два полка погибли под деревней!
— А вы что ж, из штабных или разведчиков?
— Нет, братцы. Я командир стрелковой роты.
Они смотрели на меня и не верили, что я живой, что я вышел оттуда, откуда ни один не вернулся. Они, верно, думали, что я наваждение, прибывшее с того света, чтобы нагнать страха на живых.
— Когда у вас там началось, из леса и из этой деревни |Гуськино| все удрали. Сказали, что немец с танками перешёл в атаку. Только потом, к вечеру, солдаты вернулись сюда, в деревню.
— Вы отвезете меня в санчасть? А то у меня изо рта и носа кровь появилась. И ноги почему-то не идут.
— Вы куда едете?
— А вот в эту деревню! |Гуськино!| Говорят, вчера здесь наша пехота немецкого майора с машиной взяла. Слыхать, важная шишка!
— Наши раскопали яму с картошкой, вот мы и едем забирать картошку для харчей. Ладно! Придётся, видно, одному ехать назад.
— Ты задний! Ты, давай, разворачивай свои оглобли и вези лейтенанта.
— Отвезёшь его в санвзвод! Он здесь за лесом, в первой деревушке, километра четыре, больше не будет.
— А что, товарищ лейтенант, человек восемьсот под Марьино легло?
— Восемьсот, не восемьсот. А в нашем полку было четыреста.
— Слышь! Отвезёшь лейтенанта и побыстрому назад! Я буду ждать тебя в деревне!
Задние сани встали поперёк дороги, сползли |в снег| на обочину, и повозочный их легко, за зад, затащил на дорогу |за лошадь|. Передняя упряжка ушла в деревню! |Гуськино|, а меня повозочный покатил рысцою в тыл. Мы доехали до батальонного санвзвода. Я встал с саней озябший и, пошатываясь, пошёл в избу.
Я вошёл в избу. Внутри было душно и сильно натоплено. Закружилась голова, меня стало тошнить. В углу, на полу лежала солома, я опустился на неё. Из-за висевшей поперёк избы белой простыни вышел военфельдшер и посмотрел на меня. Он знал меня раньше. Мы иногда с ним встречались.
— Что это у тебя? — спросил фельдшер и зашёл мне сбоку. Я немного |при|поднялся.
— Что? Где? — спросил я его.
— Вот это, что? — спросил он, показывая на правое ухо шапки-ушанки.
Я снял с головы шапку и только теперь заметил, что правое ухо у шапки было отрезано пролетевшим снарядом. Часть меха на клапане цигейковой шапки болталась на тонкой пряди ниток.
Ночью, перед выходом на рубеж, когда мы надевали маскхалаты и подвязывали капюшоны вокруг головы, уши у шапки я опустил. Было холодно. Я знал, что до рассвета всю ночь придётся лежать на снегу.
Если шапку завязать на подбородке, как это делают солдаты, и поверх ещё надеть белый капюшон, будет тепло, но будет плохо слышно. А командиру роты нужно всё видеть, всё слышать, вовремя реагировать и подавать нужные команды.
Снаряд не задел головы. До черепа оставалось меньше толщины двух пальцев. Снаряд разрезал шапку, и ударная волна ударила сзади по голове. Ударом меня подбросило и перекинуло через сугроб. На лету, у меня между ног пролетел ещё один, фугасный, снаряд, он не разорвался, но порвал маскхалат и ватные брюки между ног. От этого удара, по-видимому, и болело ниже спины.
— Да! Тебе повезло!!! — задумчиво растягивая слова, произнёс фельдшер.
— Хотя удивляться тут нечему! На передовой не такое случается!
— Ты пока только один оттуда выбрался сюда живым! Говорят, ещё один солдат с первого батальона оказался в санроте!
— Да! Я видел много неудач. Но такое! Чтобы из целого полка вернулись двое!
Санитары, которые были в избе, передавая шапку из рук в руки, крутили её и качали головами.
— Останешься здесь или в санроту отправить? — спросил меня военфельдшер, затем задумался и снова добавил:
— Полежи сегодня здесь. Завтра посмотрим и решим, что нам делать с тобой.
— У тебя контузия и кровь изо рта!
Я сидел на соломе и смотрел на фельдшера невидящим взглядом. Я думал о солдатах, оставшихся там, под деревней и хотел очень пить и спать. Я медленно расстегнул и распустил поясной ремень, снял чрезседельник портупеи и скинул полушубок.
Кто-то, наверное, сказал: — «Подумаешь, сотни три, четыре солдат и десяток мальчишек лейтенантов остались лежать убитыми под деревней! Для этого и война! Она без жертв не бывает!».
Разморенный теплотой избы и запахом свежей хрустящей соломы, я жадно напился холодной колодезной воды и повалился на солому. Меня укрыли полушубком, и я |тут же| заснул. Сон пришёл сразу, мгновенно, как снаряд, разорвавшийся около головы.
Утром, на следующий день я не встал, проспал ещё целые сутки. Потом мы с фельдшером решили, что я останусь в санвзводе и в санроту не пойду.
— Тебе нужно оправиться от контузии и отдохнуть, как следует. Лучшего лекарства, чем сон, не придумаешь!
За ухом, на затылке у меня появилась опухоль и краснота. Мне наложили повязку с какой-то вонючей мазью и забинтовали голову. Теперь я был похож на раненого с проломом черепа.
Названия деревушки, где мы стояли, я не запомнил, мне было не до того. Помню, кажется, на следующий день в деревню на легких саночках приехал кто-то из большого начальства. Саночки лёгкие, как у московских извозчиков, остановились напротив крыльца.
Я сидел на приступке около сарая и покуривал махорку. Фельдшер вышел из дома, сбежал по ступенькам и подался навстречу начальству.
— Кто он такой? Этот важный и полный? — спросил я фельдшера, когда он вернулся назад.
— Это наш дивизионный комиссар Шершин! Спрашивал, сколько раненых вышло из деревни и прошло через наш медпункт.
Я почесал повязку на затылке. Вши под повязкой не давали покоя. Потом я поднялся на ноги, бросил окурок, притоптал его ногой и по скрипучим ступенькам вошел в избу.
Это была моя первая встреча с Шершиным. Шершин со мной не говорил. Мы оглядели друг друга с некоторого расстояния. Он видно хотел меня о чем-то спросить, но заколебался и раздумал. Фельдшер доложил ему, что из полка кроме меня больше никто не вышел.
— Если тылы полка начнут двигаться — сказал мне фельдшер, не выходя из-за висевшей простыни поперёк избы, — ты, лейтенант, поедешь в задней повозке. В задних санях, — поправился он.
— Ладно! — ответил я.


Считает враг: морально мы слабы, -
За ним и лес, и города сожжены.
Вы лучше лес рубите на гробы -
В прорыв идут штрафные батальоны
 
HothДата: Среда, 22.09.2010, 11:33 | Сообщение # 9

Corporal

Сержантский состав
Сообщений: 275

Репутация: 7
Замечания: 40%
В строю с 17.07.2010
Статус: Offline
Есть три типа историков. Первые два типа уважаемые, третьи - непопулярные.
Первый тип ищет и систематизирует исторические источники. Необходимая работа. Уважаемая - титулы, звания и пр. Однако, "портфели Миллера" до сих пор не изучены.
Второй тип анализирует материалы, добытые первым типом историков. Важная работа. Очень уважаемая - титулы, звания, публикации, лестные отзывы. Но это если историк пишет "как надо". Как Карамзин, например. Однако Ломоносов отказался от составления заказного труда по истории России. Зато изучил "портфели Миллера".
Третий тип историков обобщает известные исторические материалы первого и второго типа историков в теории. Непопулярная работа. Разрушает стереотипы, созданные заказными историками.

Карл Маркс - историк? Экономист? Философ?

Тюрго, Тэн, Хёйзинга, Шпенглер, Эко - малоизвестные историки.

Общество ведь не держится за свои стереотипы. Стереотипы насаждает обществу государство. Чтобы легче было управлять. К примеру, если предположить, что РККА была сильнее Вермахта, то можно даже задуматься о причинах этого: может быть СССР времен Сталина была прогрессивной страной? Может быть есть смысл в направлении чиновников на помощь народному хозяйству? Тогда общество сможет даже задуматься о послесталинской "демократии". А богатым это невыгодно. Вот и получается, что миф о "неудачах РККА в 1941" и "закидывании мясом немецких пулеметов" необходим чиновникам. Тогда и следы бульдозера на местах боев смотрятся логично: память о Войне невозможно стереть, но можно ее... подменить. Пример: ветераны "2-й певучей" с течением времени все больше "вспоминают" эпизоды фильма, а не реальные события ("В бой идут одни старики"). Тем же кто не видел Войну можно подсунуть Истину в публикациях Афторитетных историков и... в художественных "документальных" фильмах.

С Уважением.


Гейм-дизайнер и сценарист игры Милитаризм-II:Полководец,
Верховный Главный Командующий Клуба Полководцев.
 
scalpДата: Среда, 22.09.2010, 12:10 | Сообщение # 10

Leutnant



Помощник начальника штаба
Сообщений: 1139


Репутация: 48
Замечания: 0%
В строю с 02.11.2009
Статус: Offline
То есть мемуары очевидца, не заслуживающий доверия источник? тем более с промытой головой, и потому что всего лишь сражался в рядах красной армии? То есть если он пишет о больших потерях, когда укладывается два полка, это у него что,стереотип такой?! Я Вам тайну открою мемуары он писал а 70х начале 80х годов, когда были несколько другие стереотипы и книга его по определенным причинам издана быть не могла априори.

Считает враг: морально мы слабы, -
За ним и лес, и города сожжены.
Вы лучше лес рубите на гробы -
В прорыв идут штрафные батальоны


Сообщение отредактировал scalp - Среда, 22.09.2010, 12:12
 
HothДата: Среда, 22.09.2010, 12:34 | Сообщение # 11

Corporal

Сержантский состав
Сообщений: 275

Репутация: 7
Замечания: 40%
В строю с 17.07.2010
Статус: Offline
Скальпу: критика источника - первое, что должен сделать историк.
Пока не буду анализировать эти мемуары (приведенное мной письмо ком7пд - документ), а просто выделю стереотипы, встречающиеся там:
1. Лобовая атака по снежному полю (подразумевались крики "ура"?) стрелковыми цепями.
2. Сереющие на белоснежном фоне шинели (нехватка масхалатов).
3. Командиры, бросившие свои подразделения перед боем.
4. Покорная масса пехоты, умирающая, но не пытающаяся сопротивляться.
5. Грамотные немцы, воюющие "по науке".
6. Техническое превосходство немцев (тягачи, снайперские зенитки с оптическим прицелом).
7. Немецкие автоматчики (ну, без них никак нельзя!)
8. Свихнувшийся серый боец-старик, идущий в полный рост и потрясающий кулаками (юродивый - обязательный персонаж исторических повестей).
9. Чудесное спасение "одного из полка" (вместе с юродивым - двое на два полка).
10. Фигура комиссара в санчасти.
11. Коварные евреи (в зависимости от коньюктуры - грузины, поэтому названы просто "крючконосыми").
12. Оторванная, но живая кисть руки.
Не слишком ли много стереотипных картинных сценок для мемуаров боевого офицера?

Еще внутреннюю критику источника нужно провести.

Кстати, автор указывает номер дивизии? Можно попробовать найти описание этого боя в опубликованных документах.

С Уважением.


Гейм-дизайнер и сценарист игры Милитаризм-II:Полководец,
Верховный Главный Командующий Клуба Полководцев.
 
HothДата: Среда, 22.09.2010, 13:23 | Сообщение # 12

Corporal

Сержантский состав
Сообщений: 275

Репутация: 7
Замечания: 40%
В строю с 17.07.2010
Статус: Offline
Анализируем эти "мемуары". Вопросы:
1. Что за дивизия из 2-х полков?
2. Почему не проведена ночная атака на "спящих немцев"? В уставах ночной бой уже был.
3. Почему не проведена артподготовка? Где дивизионная, полковая, батальонная артиллерия? В 1941 еще даже 50-мм минометы в ротах были.
4. Чем вооружены бойцы? Почему ординарец с ППШ, а командир с пистолетиком? И почему командир боялся выстрелить из ТТ на 20 шагов по немцам, собирающим раненых?
5. Что за снайперские зенитки? В тексте они по 2 снаряда на человека выпустили - это 1600 снарядов. В деревне был дивизионный склад? Что за часть была в деревне?
6. Почему бойцы не стреляли? АВТ, СВТ и тем более винтовка Мосина били свыше километра.
7. Почему молчали пулеметы? Если они (по тексту) не должны были двигаться, значит расстояние позволяло вести огонь (Максим стреляет на 2км). Можно было поразить расчеты зениток.
8. Почему полки немедленно не перешли в атаку, ведь одновременный бросок 800 человек давал больше шансов выжить, чем пассивное ожидание расстрела поодиночке?
9. На сколько киломертров растянуты тылы дивизии? Почему герой повести напоролся на каких-то мародеров, а не на передовой дозор или боевое охранение?
Вывод: если в тексте так литературно-художественно (мемуары обычно немного корявы в этом смысле) описывается реальный бой, то это образчик военной безграмотности. За такое под трибунал отдавали. И уж тем более, это не общее правило для всей РККА, иначе войну нельзя было бы выиграть в принципе (при соотношении потерь 800:0 - это даже в теории невозможно).

С Уважением.


Гейм-дизайнер и сценарист игры Милитаризм-II:Полководец,
Верховный Главный Командующий Клуба Полководцев.
 
scalpДата: Среда, 22.09.2010, 13:39 | Сообщение # 13

Leutnant



Помощник начальника штаба
Сообщений: 1139


Репутация: 48
Замечания: 0%
В строю с 02.11.2009
Статус: Offline
Экий вы въедливый. Вы у кого у меня требуете ответа на ваши вопросы?! У Вас слишком много почему, которые идут только лишь из вашего восприятия прочитанного.

Quote (Hoth)
Вывод: если в тексте так литературно-художественно (мемуары обычно немного корявы в этом смысле) описывается реальный бой, то это образчик военной безграмотности. За такое под трибунал отдавали. И уж тем более, это не общее правило для всей РККА, иначе войну нельзя было бы выиграть в принципе (при соотношении потерь 800:0 - это даже в теории невозможно).
Да что Вы говорите и кого надо было отдать под трибунал в данной ситуации?! Нет полка, нет проблемы, все геройски за родину и полегли...Вообще достаточно нормально для мемуаров, есть вполне в том же духе и немецкие, скажем во время Курской операции, только там счет где то 2000 - 0. Просто рассказ о том, как загнали в балку танками толпу красноармейцев и всех там за милую душу расстреляли. Что же выходит врут и те и те что ли?! Кто тогда говорит правду?! Наверное тот, кто вписывается в модель готической войны?!

Почитайте свои примеры или их тоже на стереотипы раскладывать будем?!


Считает враг: морально мы слабы, -
За ним и лес, и города сожжены.
Вы лучше лес рубите на гробы -
В прорыв идут штрафные батальоны


Сообщение отредактировал scalp - Среда, 22.09.2010, 13:40
 
scalpДата: Среда, 22.09.2010, 13:53 | Сообщение # 14

Leutnant



Помощник начальника штаба
Сообщений: 1139


Репутация: 48
Замечания: 0%
В строю с 02.11.2009
Статус: Offline
Все таки не могу удержаться, чтобы не ответить на грамотные ваши вопросы.
1.Нигде нет не слова про дивизию из двух полков...в атаке участвовали два полка, или деревни атакуются только дивизиями?!
2.Наверное был приказ атаковать на рассвете, вот наверное почему...инициатива знаете ли не очень приветствовалась, когда есть уже приказ
3.А черт его знает где она, видимо с шапками в атаку решили идти, а может и не было ее у дивизии, или с припасами проблемы, можно гадать...
4.Надо читать с начала у кого чего в руках было...Вы бы стали стрелять в одиночестве по немцам из пистолета, если да то вы просто герой, правда мертвый.
5.1600 снарядов по вашему, очень много что ли?! и откуда вы так уже насчитали, наверное опять своя математика...
6.Интересно посмотреть на самоубийц, которые будут на километр стрелять под огнем зениток.
7. Можно, только наверное глупые немцы в первую очередь выбили их...а почему не стреляли так ведь приказа то на атаку не было, можно так и операцию сорвать, да и моральный дух резко падает знаете ли, когда вас в капусту крошат.
8.Это вам очевидно так дома кажется, сидя перед компьютером. Интересно с какой радостью вы бежали бы на зенитки и на немцев в деревне под огнем, да еще по чисту полюшку...
9.Не знаю, что то автор забыл упомянуть о таких тонкостях, что тылы полков прикрывались дозорами, а тыловые части стали мародерами в ваших глазах.


Считает враг: морально мы слабы, -
За ним и лес, и города сожжены.
Вы лучше лес рубите на гробы -
В прорыв идут штрафные батальоны


Сообщение отредактировал scalp - Среда, 22.09.2010, 13:56
 
scalpДата: Среда, 22.09.2010, 14:10 | Сообщение # 15

Leutnant



Помощник начальника штаба
Сообщений: 1139


Репутация: 48
Замечания: 0%
В строю с 02.11.2009
Статус: Offline
Ладно раз вы любитель анализа, давайте почитаем, что предлагается у вас под словом документ (с военно исторического форума!)...Что нам пишет генерал-анонимус из 7 ПД.

...все бои стоят пехоте несоизмеримо много крови.. - ну естественно восточный фронт это же ад для немецких камрадов.
Потери в 50% и больше не являются редкостью... - тоже туда же. Только за какой период интересно, и о каких боях, очень исторически выдержаный документ, когда непонятно о каком событии речь идет даже, или это он про всю войну?!
Командиры не умеют вести свои подразделения... - ну да куда им там, они же даже стрелять не умеют (старый стереотип про слабости немцев к концу войны, не находите?!)
[i]Недостаточная подготовка солдата... катастрофический распад пехоты...[/i]- это наверное он в мае 45 написал, и что такое катастрофический распад пехоты?! Это она на атомы что ли разложилась?!
[i]пехота идет в атаку большими нерасчлененными массами стрелков... [/i]- у меня большие сомнения в авторстве немецкого генерала, какие такие НЕРАСЧЛЕНЕННЫЕ МАССЫ стрелков!? Это вообще о чем?! Он же генерал почему не скажет свое громкое фи данному безобразию. Он что лично за нерасчлененными массами наблюдал?!
в каждом бою оказываются убитыми командир роты или взвода... - очень может быть,и что с того?!, у русских тоже самое бывало. не говорит не о чем, война однако..

Пардон, не заметил, что вы уже архив прикрепили..надо почитать сей исторический документ, кем то подобранный перед фронтом 67 Армии.

И вообще я еще не совсем улавил саму идею "готической войны" развивайте мысль...в чем смысл данной темы?!


Считает враг: морально мы слабы, -
За ним и лес, и города сожжены.
Вы лучше лес рубите на гробы -
В прорыв идут штрафные батальоны


Сообщение отредактировал scalp - Среда, 22.09.2010, 14:17
 
Форум » Исторический клуб » Вторая Мировая война » Готическая история Войны (высказываю личное мнение без ссылок на Истину и Афторитеты)
  • Страница 1 из 7
  • 1
  • 2
  • 3
  • 6
  • 7
  • »
Поиск:

Copyright war-game © 2009-2020 | Сайт управляется системой uCoz